Читать дальше
Яна Марковна Тумина поделилась: «Пришла в театр через слезы», — состояние когда во время просмотра спектакля эмоции переполняют настолько, что слез сдержать невозможно, и ты понимаешь, что прежним уже не будешь. Заключая себя в силу непрерывных проявлении чувств по отношению к театру, ты начинаешь задавать ему вопросы. Яна Марковна привела выдуманное, но очень точное действие «формулировать вопрошание». И именно через эту дорожку вопросов, которые ты задаешь театру, он, возможно, приведет тебя к утешению.
Нужно ли бояться того, что ребенок заплачет на спектакле? Конечно, речь не о страхе, а о проявлении большого чувства: Тумина поделилась, что если это произошло, значит театр точно состоялся. Если сейчас этого не случилось, то ничего страшного. Ощущения и чувства от человека никуда не уйдут, важно их оберегать и хранить.
В конце Яну Марковну попросили раскрыть настоящий секрет! Выписать рецепт! Режиссер (с улыбкой) ответила: «Нет рецепта. Я же не аптека!».
Анна Петрова
⚡Тезисы с обсуждения спектаклей «Наводнение», «Маленькие трагедии» и «Балаганчик»
«Наводнение»
Вологодский театр кукол «Теремок»
Алиса Кудлай: «Разрушенное пространство места, где уже случилось наводнение. Оторванные доски = что-то произошло. Спектакль постепенно нагнетал эту обстановку. Наводнение происходит тогда, когда у героини роды. Как по мне, кризиса в спектакля не было, и я не поняла, к чему это всё ведёт. У Софьи роды, сменяются поколения, и ничего не заканчивается: ощущение мрака и пустоты. Есть вопросы, но это цельное высказывание».
Арсения Безносикова: «Самым главным вопросом для меня стал вопрос о жанровом определении. Там написано большое страшное слово «трагедия». Это достаточно смело — брать это слово и оставлять без пояснений. Я всё размышляла о трагедийной природе. Для меня главным аргументом в пользу трагедии стала бестелесность, которая тянется сквозь весь спектакль. Очертания фигуры у героя появляются к концу спектакля. История, в которой много физиологии, замятинский язык очень пышный. А в спектакле ни убийства, ни родов, никакой крови. История другая, не как у Замятина. Композитор — единственный мужчина в программке. Анна Коонен раскрывает историю о страшном женском опыте».
Николай Борис: «Я бы хотел поговорить про инсценирование. По репликам моих коллег могло создаться впечатление, что это хоррор, но это триллер, написанный поэтическим языком. И спектакль этот язык не бросает. Реплика с которой открывается спектакль: «за Васильевским островом был мир». Лаконичная и красивая. Инсценировка спектакля купирует жуткие в своём описании сцены. Это в первую очередь сцена убийства. Сделать образ героини менее подверженной обвинению. Изящный ход: артистка в живом луче. Психологическая направленность текста заменяется на поиск ритуала, мы видим песни и хореографию. Как ритуализируются бытовые процессы. Поминки, мытье посуды, выпивание мужа. Бушлат становится похожим на лешего. Фигура мужчины низводится до механизма, когда мы слышим жуткое механизированное дыхание, абсолютный антиэротизм».
Яна Тумина: «Буду говорить о чувственных моментах, делиться размышлениями. Коля процитировал «За Васильевским островом был мир» — для меня это про отсутствие мира. Кроме развалившегося дома ничего не было. Материнство не случилось. В этой пустоте это был бы единственный момент, который дал бы какую-то тему. Для меня текст так же разорван как сценография. Текст распадался, я за ним гналась, видела, как этот мир актрисы осваивают. Пустота не привела к присутствию тем. По тому, как работает материальный мир и предмет — я сидела, радовалась и восхищалась.. Я вчера стала свидетельницей очень болезненного высказывания, которое ни к чему меня не привело. В ритуалах действительно совершалось всё самое важное для меня».
Светлана Рыбина: «Все, о чём говорили ребята, связано с поэтическим миром Замятина. Он много занимался языческим мифом. Здесь акцент с макрокосма перемещён на микрокосм. Героиня устанавливает миропорядок, она вечная мать. Многие говорят, что это преломление мифа о Персее и Деметре. Одна уходит в Аид, другая возвращается. С этой точки зрения всё было не просто так. Жертва совершена не просто так. Анна Коонен и Александра Громова — невероятно интересный тандем. Что потерялось в истории, приобрелось в визуальной части. Визуал: топос острова, в «нигде и никогда». Мифическое время и мифические пространство. Чёткое обозначение, гармонизирующее пространство. История про то, как хаос заполняет космос. Наполнение не произошло, оно происходит во всем в острове и в ней самой. Ганька безумно интересно решена. Существо ничье. Постепенно собирается из досок. Кошка у Замятина это Ганька. Ганька была куском Софьи, превращается в человека. Они втроём сообщающиеся сосуды, но кого-то нужно выдернуть, потому что что-то лишнее. В домике Трофим почему-то цельный, это отдельный домик и почему он таким возникает, я не поняла. Цельной там должна быть только Софья. Актрисы — коллективный рассказчик. Они мешают осознать масштаб Софьи: она не одна перед этим большим миром. Для меня не случилось космической гармонизации. Но технически очень интересно и здорово».
Нияз Игламов: «Довольно нечасто сейчас в театре кукол увидишь работу предмета и драматическую наполненность одновременно. Поэтому у меня сложилось понимание, как сосуществуют Софья и рассказчицы. Есть вопросы к инсценировке, к высказыванию режиссера. Крутой по форме, сделанный спектакль, но от меня ускользнула его смысловая суть. Никакой объективной критики не существует. Только эмоции: попало или не попало. Звукоряд меня подавлял. Как здорово придуман пустой звук баяна без клавиш. Я не люблю слова в театре кукол. Ну или уж совсем «ах или ох», но вот не когда скоморохи плетут кружево из текста. Артём Тульчинский для меня — открытие. Не до конца проработан сценарий. Но в меня это попадает фрагментарно. Эти фрагменты для меня ценны и дороги. В частности, с газетой. Я просто кайфовал сидел местами. Вырастание Ганьки... Эта кошка… А потом ускользало».
«Маленькие трагедии»
Пермский театр кукол
Лидия Фрицлер: «Я видела спектакль дважды: в записи и вчера. Два разных впечатления. В первый раз мне показалось что он более цельный, чем вчера. Маска чумы переходит из новеллы в новеллу, в беспросветный кромешный мир. Но этой идеи недостаточно, она слишком ясна. В нем определённо есть достоинства: крепкая структура. Есть целостность и есть вопросы. Впечатлило, как по-разному существуют отец и сын, и как сын перенимает пластику и становится отцом».
Светлана Рыбина: «Эта история написана не для театра. «Маленькие трагедии» написаны стремительно, их и нужно ставить стремительно. Его даже не успеваешь оценить в процессе. Ответов на многие вопросы я так и не нашла. В некоторых моментах над нами жестко посмеялись. Может, не ко всему стоит относиться серьёзно. Попыталась оправдать чуму — фатальная страсть к чему бы то ни было. Но эта фатальная чума случилась только как образ. К чему это приводит — я не совсем поняла. Зал ритуальных услуг Моцарта и Сальери: пространство интересное, на нём возможна игра масштабов. Но я не могу определить для себя до конца основную тему. Хотя внутренне во всем есть сцена дуэльности. В «Скупом рыцаре» сцена решается пластически через наполненность площадки, захламленность барона. В «Каменном госте» через витальность, цвет Гуана и каменного мира могил. Постоянно существует дуэльность цвета, формы, масштаба. Лепорелло как кусок Гуана, как уличный Петрушка. Интересно, каковы куски других страстей. Хотелось бы, чтобы это появлялось и в других трагедиях.
Яна Тумина: «Всегда приятно видеть азартных актеров с максимальной верой в то, что они делают. Поклон с движениями. Спектакль стильный. Хочу отметить кукловождение. Очень точные движения, которые выстраивали цепочку отношений. Я отпустила себя, перестала относиться серьёзно. Для меня образ спектакля это не тема, это куча букв в конце. Точный был Лепорелло и Сальери».
Нияз Игламов: «Люблю работы Александра Янушкевича и Татьяны Нерсисян. Но здесь не срослось. Я не очень понимаю, про что этот спектакль. Пост- пост- ирония, попытка поиграть с культом, с гением. Я не знаю, что могло бы характеризовать Пушкина. Почему кукла Лепорелло копирует живой план Дон Гуана? Пытаюсь разобраться в этой системе символов. Мне тоже нравится, как Дон Гуан работает с Донной Анной. Но смысл ускользает. Какая тема, кроме чумы? Чума: опасная амёба. Мы живем в мире фантастических хорроров, ужастиков, что объединяет их в триптих? Складывается ощущение весёлого, прекрасного капустника. Всё по отдельности стреляет. Какая смысловая подоплёка? Самой невнятной стала история Моцарта и Сальери. Хотя актёры хорошо работают. Режиссёры не ставят для абстрактных гениев. Хотя зрители очень любят этот спектакль. На уровне шоу спектакль суперский. Но лично в меня он не попал».
Арсения Безносикова: «Я отключилась и постаралась получать зрительское удовольствие. Я вижу много мемов, шуток, мягкой иронии. К тексту относятся уважительно. К нему подходят с современных позиций. Визуальные и смысловые находки очень естественные, они простые и это весело. Для меня этот иронический подход стал ключом к спектаклю. Да, есть сквозная линия с человеком, который несёт смерть в руках, но она для того, чтобы вчитать смысл».
«Балаганчик»
Челябинский театр кукол имени Вольховского
Алиса Кудлай: «Проблема режиссуры Плотникова в том, что её сложно ухватить. Много разных, но равноценных знаков, но спектакль я не смогла собрать в единое целое. Может важна радость узнавания, было интересно смотреть, но и только».
Арсения Безносикова: Виктор Плотников в первую очередь художник кукольный. Спектакль воспринимался как выставка инсталляций художника. Актёры, которые существовали рядом, уходили на второй план. Не потому что актёрская работа недостаточно яркая, а потому что спектакль направлен на то, чтобы зритель рассмотрел инсталляции. Набор остроумных фокусов. Что понравилось: стилистически и по существованию всё очень точно. Здесь для меня не хватило генеральной линии. Но в основном, это радость художника и зрителя: посмотреть красивое искусство».
Лидия Фрицлер: «Мне близко то, что делает Виктор Плотников. Сложно нащупать нарратив, но это в целом свойственно его работам. Возможно, не стоит искать отсылки вовне. Мне показалось, что этот спектакль подводит какой-то итог, прощается с романтическим образом куклы. Здесь мы смотрим по большей части на механизмы. Основная мысль, что кукла во главе: актерский дуэт существовал на два шага назад, хотя внутри дуэта я чувствовала магнетизм. Не понятно, кто хороший, кто плохой. Два образа главенствуют. В притяжении и отталкивании есть драматургия, которая будто вспыхивает и уходит».
Яна Тумина: «Территория театра художника важна и близка. Но здесь всё время ситуация компромиссов. Мне хотелось бы, чтобы люди в чёрном существовали в открытую. Прием с фигурами исчерпывает себя. Работа достаточно кризисная. Смотрим на кинемат и не нуждаемся в человеке. Для меня это не стало ни театром, ни презентацией художника. Я потерялась в компромиссности. Поэзия Блока не случилась».
Светлана Рыбкина: «Виктора Плотникова не нужно защищать, это нам нужно защищаться. Я приехала сюда, чтобы посмотреть этот спектакль. Мир символизма случился, всё для меня сложилось. Образ спектакля — вереница зачехлённых объектов. Образ символизма: что-то что зачехлено, и это нужно раскрывать. Паузы смущали, но я их назвала символическими длиннотами. Всё тонко и изобретательно. Мосты, тонкие диагонали. Всё хрупкое-хрупкое. Всё это напоминает декорацию Сапунова в «Балаганчике» Мейерхольда. Всё зыбкое и эфемерное, но настоящее. Приветы от Пикассо и Дали: мозаичность, интертекстуальность.
Нияз Игламов: «Есть такие творческие личности, у которых анализировать творчество по отдельности невозможно. Виктор Плотников — автор большого спектакля своей жизни. Обсуждать, анализировать очень сложно то, что является цельным. Многие работают в разных пересечениях. Я видел много спектаклей Плотникова, тех, где он выступает как режиссёр своего прекрасного мира. Для меня этот спектакль — визуализация стихотворения Зинаиды Гиппиус. Обнаженность и незащищенность мира декадентской символистской России».
Тезисы составила Елизавета Завтрикова.
